"Не законченная война или дембель - коса" - часть 2
***
... «Афганистан страна чудес – зашел в кишлак и там исчез». Почему-то, сидя в тени дувала, я вспомнил эту фразу, которую в шутку нам говорили в учебке…
Вскоре мы поднялись и пошли по кишлаку. А я, как заведенный, повторял про себя эти слова. Старший группы тихо отдавал команды. Их видимо все понимали с полуслова, кроме нас молодых.
Первая встряска под обстрелом, как не странно, укрепила мой внутренний дух, хотя я уже начал что-то понимать про войну, про то, что действительно может здесь случиться.

Двигаясь маленькими группами, мы прошли кишлак - маленький населенный пункт, состоящий из нескольких дворов. Выйдя на окраину, увидели большое гектара на два поле, пересеченное узкими арыками, канавами и дувальчиками 30-40 см высотой. Наши группы заняли оборону в большом арыке по краю поля, там было прохладно, да еще и по пояс в воде вообще неплохо, если считать, что температура воздуха за 50 градусов.
Посовещавшись минуты три, старшие группы решили послать дозор (головная дозорная группа состоит из трех человек). Надо было пройти поле до следующего кишлака, поле хорошо простреливалось, никаких укрытий на нем не было.
Не знаю, почему жребий пал на меня. Но я оказался вторым номером в дозоре. Потом я узнаю: в дозор нельзя отправлять бойца, не имеющего шестимесячного опыта войны. Но, на тот момент мое отсутствие опыта никого не смущало, передо мной просто поставили задачу. Когда «первый» прошел расстояние 20 метров, за ним пошел я. А «третий» держался на таком же расстоянии за мной. Двигались перебежками. Я механически выполнял действия, которым нас учили на полигоне, не отдавая себе отчета зачем, что и как я делаю: я просто шел вторым номером.
Мы продвинулись примерно на 300 метров, когда послышался нарастающий свист и сзади раздался взрыв. Команду «залечь» к этому времени я освоил, для этого оказалось достаточно первых минут боя. Точно по инструкции, я упал и постарался откатиться в ближайший арык, но все равно при всей своей амуниции, был на равнине, как горб. Я старался вжаться как можно глубже, разгребая под собой мягкое дно арыка.
Началась беспорядочная стрельба. Нас пытались поддержать огнем сзади. А «духи» не жалели огоньку спереди. И когда пули вдруг начали свистеть вокруг меня, а в лицо полетели брызги какой-то мякоти, я понял, что лежу среди кустов помидор. Спелые огромные помидоры, в полтора-два кулака величиной и почему-то желтого цвета. Когда в них попадала пуля, они с шипением лопались, разбрызгивая вокруг мякоть. Я на мгновенье представил себя, крокодилом, зарывшимся в донную грязь канавы, приправленного сверху помидорами. И мне почему-то стало смешно.
Странный это был смех, от беспомощности, наверное, потому что лежа в канаве, я не знал что делать. Я вспомнил, как сержант учил стрелять, не высовывая голову. Но впереди был "первый" и куда стрелять, я не знал, поэтому я дал две короткие очереди просто в воздух над собой. И в этот момент мимо меня пробежал назад наш дозорный первый номер, сообщив, что «первый» теперь в дозоре я. Так положено по инструкции при отступлении дозора. Каждый работает на прикрытие отходящего.
Зная теперь, что передо мной из наших никого нет, я «отработал» вперед три магазина и, уловив на слух некоторое затишье в стрельбе, вскочил и побежал назад, второй раз за день забыв, что на мне висит тяжеленный БК…
В какой-то момент я начал слышать только те выстрелы, которые были направлены в мою сторону, и понял, что по мне два раза «работал» гранатомет. В сознании четко всплыли стрельбы на полигоне два дня назад из гранатометов разных марок. Я знал, что если по мне «работают» двое, то они возьмут меня в вилку и мне хана. А если один, то времени, необходимого на перезарядку гранатомета мне хватит, чтобы бежать, а после щелчка выстрела, пока летит граната, менять направление, убегать в сторону от ее точки попадания. Мне очень повезло: в мягком грунте сама граната вязнет и рассеянность осколков небольшая…
Я бежал назад и никак не мог сориентироваться на бегу, понять где находится прикрывающий меня боец, пока не увидел фрагменты его развороченного тела, видимо, от прямого попадания гранатомета. Помощь оказывать было уже некому, я побежал дальше. Но «духовский» гранатометчик был упрямый и сосредоточил свое внимание на мне. Я не приписываю себе, какие то чрезвычайные навыки и умения, а, может быть, он играл со мной как кошка с мышью, но счет оказался 7:0, из выпущенных по мне семи гранат, меня не царапнуло даже осколком.

Когда я, ошалевший, добежал и свалился в арык, в котором была уже вся рота, кто-то сказал: «Везет дуракам и новичкам». Если честно, мне было уже все равно.

Я лежал на дне канавы по уши в воде и не мог пошевелиться. Наверное, если бы в тот момент, мне приказали идти обратно, я бы предпочел утонуть на дне этого арыка – хоть не так страшно…
Меня позвали к ротному, он вызвал к себе дозор. А из дозора в живых остался только я. Доложил про «первого», погибшего от прямого попадания из гранатомета, про «третьего» сказали другие, его тело принесли с поля. Он не добежал до своих 50 метров.
Ротный, удивленно глядя на меня, спросил: «Ты, из какой роты?»:
- Из Вашей.
- Из молодых, что ли?
Я ответил утвердительно и получил возможность испугаться второй раз, увидев глаза ротного. То, что я услышал в свой адрес и в адрес тех, кто поставил меня в дозор, где новичку не место, здесь приводить не стану. Ничего вразумительно я доложить в ответ не мог, мямлил что-то не членораздельное.
Неожиданно ротный оборвал свои матерные дифирамбы, похлопал меня по плечу и сказал: «С крещением тебя, боец. Полторы минуты отдыха и пойдем вытаскивать тело «первого»».
Я медленно осел на землю, поняв, что выражение «у меня просто ноги отнялись» не всегда фигурально.
А ротный уже ушел к танкистам, чтобы обсудить, где делать проход для танков. Минут через пять с группой из семи человек, под прикрытием танка, который перед этим «поработал» по кишлаку, меня послали искать тело бойца.
Нашли его довольно быстро.
Собрав части тела в плащ палатку и передав ее мне, старший группы приказал отнести эту ношу на «броню» и группа пошла дальше. Постепенно стрельба стихла и я, уже не пригибаясь, шел к своей «броне», шел и нес останки. При этом у меня не было никаких эмоций - от перевозбуждения или нервного стресса произошло полное опустошение.

Я дошел до "брони" и доложил о своей ноше.
- Вон, БТР грузят. Отнеси туда, - ответил мне кто-то.

Так я узнал, что за сорок минут боя у нас в роте одиннадцать убитых и двенадцать раненых. И что из них шестеро молодых, пришедших в роту вместе со мной...
От «брони» я поплелся догонять свою группу. Пришел во взвод, нашел, где они расположились. А там … уже отлавливали куриц, собирали помидоры, перец и вообще готовились к обеду. Это был мой первый прием пищи в таких «походных» условиях. Солдаты мылись, разговаривали, смеялись и почти ничего не напоминало о том, что тридцать минут назад здесь было кровавая бойня. Разве что мелькала команда, которая собирала убитых «духов». Их насчитали около семидесяти человек.
Последовал приказ занять позиции на блокировку территории.
Мы начали устраивать пулеметные точки на крышах домов. А во дворах солдаты продолжали готовиться к обеду…
Я курицу разделывать не умел и не знал как ее ощипывать, поэтому меня отправили на крышу дома к пулемету, где я довольно удобно устроился в тени большого дерева неизвестной мне породы и (вместо того чтобы наблюдать за тем, что происходит вокруг) благополучно заснул.

Разбудил меня посланный на смену молодой солдат, в роту мы призывались вместе, поэтому я не получил никакого нагоняя.
Спустившись во двор, я занялся ужином. Это был настоящий пир, какого я не видел со времен «гражданки»: бульон из курицы, жареная курица, салат из перца, огурцов, помидор, зелени, все свежее, что-то еще из сухого пайка, фрукты и чай.
Еда расслабила, наступило блаженное состояние. А у меня еще оказалось немного свободного времени (которого обычно у молодого солдата не бывает), и я пошел осматривать уцелевшие дома и дворы. Хотелось найти что-нибудь полезное, да и любопытно было посмотреть на другую культуру.
Постройки не произвели на меня впечатления, разве что обороняться в них было удобно, а штурмовать - сложно. И я поймал себя на мысли, что начинаю мыслить другими категориями.

***
Я так и не научился рыться в чужих вещах, искать ценности. Хотя неоднократно пробовал, не скрою. Во мне это вызывало брезгливость, хотя если нужно было взять одеяло или что-то необходимое для быта - брал не задумываясь. Я не хочу сказать, что я был чистюля или очень правильный. Я принял для себя определенные правила игры: если есть угроза – уничтожаем, если идет поиск боеприпасов и оружия – переворачиваем все вверх дном… Можно, снять с убитого часы - они ему больше не нужны. А ковыряться в чужом белье, рыться в вещах людей, не представлявших угрозу, мне было не интересно.

Не все было однозначно. Женщины под паранджой переносили оружие. Мужчины надевали женское платье, знали, что женщин не проверяют. Дети воровали боеприпасы, чтобы потом использовать против нас. Днем тебе улыбались, выменивали что-то, называли братом, а ночью, если зазевался, могли сдать, зарезать или всадить пулю, не задумываясь.
Но все это я узнал потом. А тогда был первый спокойный вечер после первого настоящего боя, который будут помнить, и приводить в пример еще долго, как один из самых скоротечных и жестоких. Добавлю, один самых тяжелых по количеству погибших солдат молодого пополнения. Потери понесла не только наша рота, но и батальон.
***
Наступила ночь …
Нас трое на пулеметной точке: один на посту, двое спят. Вокруг «зеленка» (зеленая зона – сады, огороды и.п.), сверху - черное небо со звездами, висящими прямо над тобой. Ночь темная и чужая, словно пронизана беспокойством. И ты один. И понимаешь, что жизнь твоя может прерваться в одно мгновенье, за один щелчок. И это абсолютно новое ощущение, которого раньше ты не знал…

****
… Как правило, на войне погибают молодые бойцы из-за недостатка боевого опыта или «деды-дембеля», которые в какой-то момент решили, что их война уже выиграна. На войне нужно быть натянутым как струна, настроенным на звук выстрела, это одна из возможностей остаться в живых. Хотя ситуации бывают самые разные, бывают совершенно проигрышные.

…На войне есть удача, судьба и чудо. И, безусловно - вера. У каждого своя. Бывает, что все это боец проходит поэтапно. Бывает, все обрушивается на него разом. А бывает и так, что ничего не узнав, человек возвращается домой, прослужив в хорошо охраняемом гарнизоне писарем, да еще и наград себе навыписывает. Приходит такой «вояка» домой, и начинает вести себя так, словно все испытал и видел, а свои его потом вычислят и накажут. А обществу невдомек, что происходит, за что и почему….

Сидишь, смотришь на яркие звезды и не засыпаешь, а забываешься. Уходишь куда-то в неизвестность, просто улетаешь без анаши. Спроси тебя, что сейчас делал или о чем думал – и не сможешь ответить. Это состояние я видел у многих новобранцев.

На войне, как нигде, начинающему бойцу необходим наставник. Не дедовщина, а наставничество. Отличить просто. Дедовщина - это самодурство и моральное уродство в худших своих проявлениях. Наставничество порой включает в себя и довольно жесткую адаптацию к действительности, но ту адаптацию, которая поможет сохранить жизнь не только самому солдату, но и окружающим его бойцам.
Я не видел молодого солдата, который бы поменял возможность поспать, на утренние, вечерние или ночные кроссы или на спецподготовку. Я и сам не был таким.
Если молодой солдат подводит группу из-за своей лени или непрофессионализма, и угроза висит уже над всеми, то его либо приводят в норму посредством дополнительного тренинга (порой нелегкого) или он переходит в категорию «чмо» (армейское выражение, обозначающее крайнее пренебрежение). А выбраться потом в люди уже очень тяжело.

На войне вопрос стоит только так: способен выполнить задачу – выполняй, со всеми вытекающими из этого последствиями.
Мне приходилось видеть и таких, которые рвали запалы у себя в ладонях, чтобы их комиссовали. И тех, кто задницы под осколки подставлял, что бы уйти в госпиталь. Тех, кто специально не мыл ноги, чтобы появились язвы, а с ними возможность не идти в рейд. Много было всяких.

Но для себя я понял одно: если делаешь, то делай, до буквы до вздоха, так как нужно. А если решил, что не будешь делать, то стой на своем до последнего. Но только при этом смотри людям в глаза. Наверное, в это сложно поверить, но жить по таким правилам проще. Да, больше ответственности за сказанное и сделанное. Но больше уважения и меньше понуканий. А самое важное, что своим авторитетом можно повести за собой людей.
Все это, конечно, понимаешь не сразу, хотя экстремальные боевые условия существенно ускоряют процесс…

***

Всю ночь над зеленкой вешали «люстры» - (это ракеты, которые выстреливают в небо, спускаясь вниз на специальном парашютике, которые освещают участок территории).
Темноту разрезали трассирующие очереди пулеметов и автоматов (трассер – светящаяся пуля, при стрельбе очередью, они летят светящимся пунктиром и в темноте видишь, куда попадаешь). По этим выстрелам становится понятно, что у кого-то не выдержали нервы, и стрельба идет по шевелящимся от ветра кустам и деревьям, хотя, возможно, там могут быть и «духи».
На утро притащили откуда-то раненого барана, разделали его. Там в первый раз я научился разделывать и ощипывать курицу, резать баранов и многому другому, чего не знал, поскольку был городским мальчишкой.
Простояли мы на блокировке «зеленки» еще двое суток. Спали, ели и постигали науку мирной передышки в военных буднях.
Потом вернулись обратно в бригаду, полдня прошло очень суетливо: разоружались… Боеприпасы, которые были не израсходованы (а за двое суток блокировки мы довооружались еще один раз), нужно было куда-то деть.
На мой вопрос «куда», мне посоветовали отнести их танкистам на помойку.
Более вразумительного ответа получить не удалось. И я снова почувствовал, что чего-то не понимаю, хотя думал, что после того, как мы были вместе в бою, я уже со всеми на равных. Оказалось, что это совсем не так.
Я пошел в указанном мне направлении. За танковым подразделением стояли бочки. Помойка. Судя по виду, бочки периодически поджигали, это и в самом деле была помойка, предназначенная для бытовых отходов, но откуда у солдата эти отходы… Помойку использовали для списанных боеприпасов (оставшиеся боеприпасы назад уже никто не принимал, а перед каждым рейдом привозили КАМАЗ для довооружения), часть оставшихся боеприпасов топили в туалете.

Туалет тоже представлял собой интересную конструкцию. Это была огромная яма, над которой, укрепленный на нескольких рельсах, стоял сорокафутовый контейнер с дырками в полу.
Это, кстати, было не самое спокойное место, здесь в любой момент могли пошутить. Подпирали дверь снаружи, зажженную дымовую шашку или ракетницу бросали вниз, в яму и, отойдя в сторону, смотрели, как внутри суетился народ.
Из-за близости с помойкой, стены контейнера-туалета были в дырках от пуль и осколков, а сами бочки для мусора, были просто произведением взрывного искусства, не понятно на чем они держались, что бы не развалиться. Их, правда, иногда заменяли, а танкисты даже следили, чтобы туда не бросали боеприпасы, ну куда тут попрешь против озверелой «десантуры»...
И что самое удивительное, поджигая помойку, никто не обращал внимания на то, что разлет осколков и пуль составлял метров 80-100, а палатки наши стояли всего в 70 метрах. За время моей службы из-за помойки было два ранения, да и то не сильных из залетной пехоты.
В первый раз угрожающий вид развороченной помойки произвел на меня впечатление. Потом на подобные мелочи я вообще не обращал внимания…

Оружие мы складывали в «ружпарк» и то только для того, чтобы оно не болталось под ногами пока мы в бригаде («ружпарк» – каптерка, слепленная из песка, воды и грязи, которой было вокруг нас достаточно. Смесь получалась не хуже цемента). Там были стеллажи для автоматов и другого оружия. Для того, что бы идти в рейд, ты мог взять любое вооружение, главное чтобы в группе был полный комплект по номерам: пулемет, снайперская винтовка, гранатомет подствольный, автоматы и т.д.
Штык-ножи старого образца были почти непригодны для боевых действий - то рукоятки отламывались, то лезвия лопались. После первого рейда я понял, как правильно вооружаться, чтобы не таскать на себе комплект ненужного БК. Стал брать профильное направление в оружии. Если подствольник, то гранат к нему побольше. Если пулемет - то ленты и помощника.
Впитывание информации, понимание «что, где, зачем и как» проходило у меня очень быстро. Часто то, что делал или думал с утра, к вечеру выглядело несостоятельным или даже абсурдным…
Дни в бригаде протекали как-то скучнее, чем в рейде. И, что удивительно, через три дня после рейда, где было очень страшно, снова хотелось активных действий, снова хотелось поменять размеренность бригадной жизни на активное движение.
Бригада очень угнетала своей несуразностью и внутренним распорядком. Примерно на седьмом месяце участия в боевых действиях начал появляться синдром долгого пребывания в бригаде. Заключался он в том, что если без рейда были полторы - две недели то приходилось снимать стресс на полигоне, стреляя из чего попало по любой, мишени, лишь бы стрелять. Это сейчас, я понимаю, что это было связано с необходимостью сбросить вырабатывавшийся адреналин. В бригаде общий распорядок таков: подъем в 7.30 или 8.00, зарядка в спортгородке, завтрак, развод на работы (это больше для проформы). Если надо было грузить или разгружать машины или транспорты с боеприпасами, то шли без всяких разводов и таскали по одному ящики с танковыми снарядами по 90 или 100 кг. В середине дня обед и опять развод, ужин, свободное время и отбой. Иногда привозили фильмы. Мне, почему-то, всегда удавалось попадать на одни и те же. Поэтому я раз десять видел фильм «Человек с ружьем» и раз пять раз «Мы из Кронштадта»… Про эти фильмы я говорил: «Видите, мои земляки в Питере тоже воюют!». Те концерты, о которых так любят рассказывать артисты, почему-то проходили мимо нас. Может, артистов было мало, а может мы были редко в бригаде. Или они до нас не доезжали. Местечко у нас было неспокойное, Кандагар есть Кандагар.
Так же мы еще тащили караулы по бригаде. Все знали, когда стоит десантура никто не полезет, и мы это знали, поэтому спали на внутренних постах в полный рост. Умудрялись спать не только на уличном посту, но даже в штабе под знаменем. Мимо проходящий офицер скажет: «Не спи сынок!», - а ты твердишь как попугай: «Не спал, задумался!».
Кто нес эти караулы, прекрасно знают это состояние. С наружными постами было куда сложнее. Могли благополучно вырезать, не взирая на род войск.
Кругом темнота скукотища. Тогда организуешь косячок (папироса с анашой), «подорвешь» его один и «подсядешь на измену» т.е. появляется чувство тревоги. Так вот и бегаешь по всему посту, занимая оборону от одного угла к другому.
Анаша - этого «добра» там было вдоволь. Огромные конопляные поля, караваны с чарсом – «планом». Через нас проходил основной караванный путь. Также в домах стояли огромные емкости еще не переработанной конопляной пыльцы. В общем, кури, не хочу. Официально офицерами это не приветствовалось. Но на маршах и в других местах косяки «долбили» солдаты направо - офицеры налево. Надо же было как-то стрессы снимать.

Водки у нас в провинции просто не было, ну а брага в рейде не шла – ноги становились ватные. А тут и не пьяный, но под кайфом. Безусловно, некоторые доходили и до иглы.
Я для себя изначально траву воспринял как средство для снятия стресса не более. Солдата, который курнул, было сразу. Сдвинутая на глаза панама или кепка, красные белки глаз, улыбка до ушей, нетвердая походка. Но сходные же признаки (кроме улыбки) были и при солнечном ударе, на который все и ссылались... Поэтому отмазка была железная, а на вопрос, чего так радуешься, отвечали «рад стараться!».

…Когда кайф отходил, появлялось сильнейшее чувство голода... Тогда начинали рыскать где бы что поесть, шли в магазин и покупали из съестного, что попадалось под руку. Бригадный магазин назывался «чипок», а в учебке, «булдырь».
В «чипке» все продавалось на чеки Внешпосылторга. Зарплату солдатам платили этими чеками. Сержант получал 18 чеков. Кроссовки, в которых там многие ходили стоили 40 чеков, пачка печения пол чека, банка сока 150 г. 1,5 чека. т. е. особенно не разбежишься да и задерживал оплату, а иногда просто забывали.
Но мы не очень горевали, так как те, кто работал по контракту, получал денег много и вовремя. И у них была еще возможность покупать за афгани и пакистанские реалы, а мы, да простит нас особый отдел, этой валюты разными путями имели достаточно.
Нет, государственные секреты мы не продавали… . В магазине можно было купить все от продуктов до кроссовок. Кроссовки, правда, очень быстро рвались в горах, и предпочтение отдавалось «бабайским ботинкам» - эту обувь носили «духовские» наемники, мы ее брали в качестве трофеев на найденных складах и в схронах. Так же брали обмундирование, нагрудники для автоматных магазинов, спальники, годную одежду и многое другое, чего почему-то в нашей армии не было или нам не давали.
Еще одна развлекуха была – это поход в столовую. Каждая рота строилась и шла в столовую. По дороге громко пела – кричала свою песню. Мы исполняли «Мы с неба синего, как ураган» гордо и с достоинством.
Раз уж я начал описывать быт в бригаде, нельзя не упомянуть о системе помывки и о способах держать себя в чистоте. Постоянная жара, пыль, пота, - в таких условиях нужно думать, как бы не загнить.
Этот опыт я получил еще в горном учебном центре в Киргизии. Но вообще об учебных центрах в Союзе, в которых мне довелось побывать, я хочу рассказать отдельно, в других главах. Наша батальонная помывочная – это контейнер, внутри которого идут параллельно друг другу четыре полудюймовые трубы, с прорезанными в них через каждые 25 см отверстиями. Две трубы по стенам, две посередине, под ними лоток, по которому стекает вода в слив. Струйка воды толщиной в стержень шариковой ручки. Напор вяло текущий. Увеличить его можно, если разными способами заткнуть другие дырки. Но даже такой процесс помывки не всегда был доступен из-за отсутствия воды. Ее привозили на водовозке. Иногда ходили на арык за бригаду купаться.
Половина занимает оборону – наблюдает, вторая купается и стирает. Потом наоборот. Форма высыхала прямо на теле.
Солдатская пища то же являлась удивительным продуктом, который по началу очень удивлял, я все никак не мог понять, как же можно готовить такую невкусную еду. Думал, на складах гнилые продукты или очень некачественные.
Нет, с продуктами оказалось все в порядке, а вот готовили ее для общего стола, видно, по особой программе.
Мы с приятелем завели себе свой погреб, и туда из нарядов по кухне или со складов тащили разные продукты. И уже после 9 месяцев службы в батальоне в столовую ходили для проформы или вообще не ходили, оставаясь спать в бомбоубежище. Бомбоубежище – это шедевр военно-армейской архитектуры. Бригаду иногда «духи» обстреливали реактивными снарядами. Поэтому нам дали команду вырыть щель в земле рядом с палаткой. Глубиной 1,5 м шириной 1 м. Сверху закрыли фальшбортами от БМП и засыпали землей. Внутри сделали настил из досок, под досками вырыли яму. Это и был наш погреб, где хранился пищевой запас. И иногда настаивалась брага. В этом бомбоубежище мы устраивали как дневные, так и ночные посиделки.

Продукты на складах меняли на что-нибудь или так договаривались с водилами или с кладовщиками на разгрузке. Конечно же, был и сухой паек. Из него брали только самое вкусное: сгущенку, сок, шоколад, сахар. Все это было в горном «сухпае».

Если с едой вопрос был как-то решен, то вот с водой было сложнее. Для питья стояла бочка со сваренной верблюжьей колючкой, это конечно жидкость не для слабонервных, а скорее для вкусовых извращенцев.
Поэтому при любой ситуации пытались пить чистую воду. Хотя в нее нужно было класть таблетки, после чего она приобретала сильно хлорный вкус. И на солнце, нагреваясь, вода, становилась противнее верблюжьей колючки. Поэтому, не взирая на возможность заболеть, да и таблетки частенько кончались, пили простую воду.
Поэтому стандартный букет болезней выглядел приблизительно так: этероколит, желтуха, паратиф, малярия ну и еще чего-нибудь с легким ранением, контузией или без них.

Я тоже не избежал этой участи, после чего был отправлен на излечение на 20 дней в Союз, в Узбекистан, в город Карши. Об этом будет целая глава, но дальше. А пока у меня все впереди и я достойно преодолеваю все тяготы и лишения военной службы. Парочка или тройка следующих рейдов были почти прогулочными, не считая нескольких легко раненых.
Опыт первого боя и постоянных тренировок на полигоне уже давали мне минимальное виденье ситуации, и умение реагировать на нее правильно.
Где-то месяца через два после начала службы у многих начинается или заканчивается так называемый адаптационный период, когда ты уже успел хлебнуть в скоростном режиме «дерьма», которое есть на любой войне и в любом коллективе. И, если ты не «косишь» и не «чмо», то ты должен быть уже на положительном счету или хотя бы в начале пути к авторитету у своих сослуживцев.

*****

Природа и климат в Афганистане очень разнообразны. Провинции сильно отличаются друг от друга, в некоторых даже апельсины растут. А кое-где зимой снега столько, что КамАЗы вязнут. Ветра песок поднимают, так что вытянутой руки не видно. Днем жара, и никакой тени вокруг. «Броня» нагревается так, что если на нее положить фольгу, (фольга нужна для чистоты продукта), можно делать яичницу. Конечно, не шипит и не брызгает, но, зато, и не подгорает.
Сесть на такую «броню» без свернутой плащ-палатки невозможно, а находиться внутри вообще беда. К ночи температура резко опускается. Днем уходишь в горы - +50, а ночью +10 ,а ты в одном КЗС.
У нас в Питере климат не подарок, но хотя бы перепады меньше. Хотя, в Афгане все предсказуемо, если должны идти дожди, то они идут, а если засуха так она и есть.
Зимав провинции Кандагар - это дождь со снегом или дождь с ветром, с редкими перерывами на просто ветер, или дождь.
Грунт – землей эту почву не назовешь, становится как жидкий или загустевший раствор цемента. Кстати свои постройки местные жители лепят из этого материала, да и мы тоже возводили каптерки из этого самого материала...
Зима в бригаде начиналась, после того как в палатки ставили печки-«буржуйки» и привозили бомботару как дрова. Выдавались сапоги, бушлаты и зимние шапки.
А еще зимой в одежде откуда-то появлялись вши. Очень неприятное сожительство. Чтобы от них избавиться, приходилось по вечерам варить на печке в котелке с водой свой тельник и трусы… но они появлялись снова и снова. Видимо, жили в одеялах и спальниках, которые брали с собой в рейд.
В зимнее время война немного затихала, рейдов становилось меньше. Наверно даже «духам» в зимней амуниции было воевать не с руки.
Хотя бывали очень тяжелые и сложные рейды. Температура держалась в среднем на нуле, но от дождя и ветра было так мерзко, что хуже некуда.
Всегда с нетерпением ждали весны. Весной в «зеленке» красотища, особенно когда цветут разные плодовые деревья – гранат, яблони, груши и др. Одно только тогда расстраивало солдата, что нечего сорвать и съесть.
Какой там виноград всех сортов. Изюм порой высыхал прямо на лозе. До того как попал в Афган, я никогда не видел, как цветет и растет дерево гранат. У него плоды не такие мелкие и дохлые как продавались у нас на рынке. Там плод в среднем 15 см. в диаметре. Проковыряешь в нем дырочку и выжимаешь без особых усилий ладонями 200 гр. сока. Берешь каску внимаешь подголовник, надавишь туда сока, любого виноградного или гранатового и через 2-3 часа получается забродивший сок, вино – вкуснотища. Абрикосы и инжир сушеные как у нас семечки. Вот только, то ли они хранятся не так то ли у нас желудки «неправильные», но расслабляли они не по детски.
Может быть все из-за воды. Нам говорили, что она заражена всеми возможными болезнями. Но ведь местные ее пьют и ничего. Может у них иммунитет другой. Так же запрещалось иметь контакт с местными дамами (бабаи предлагали), но, по словам наших замполитов, у них врожденный гепатит и сифилис. Не знаю, правда ли это, но на нас тогда это возымело свое действие, и даже необходимый досмотр проводили быстро и брезгливо. О более близком контакте с ними у меня и мысли не было…

В Афганистане люди живут своими мыслями, модой, одеждой, запахами и традициями. Мысли у них всегда скрыты и если они приветствуют и при встрече показывают радушие, то это лишь по традиции, а не потому что они вам и в самом деле рады. Разговор с ними тоже не к чему не обязывает: разговорная прелюдия – это принято на Востоке.
Одежда у них, с нашей точки зрения, странная. Но для тех условий, в которых они живут, очень практично и удобно. Широкие, длинные, тонкие рубахи, широкие штаны, теплые длинные халаты для разного времени года. Вот чалма, зачем такая длинная и дорогая (я видел 5метров из шелка) непонятно, но видимо и этому есть объяснение.
Запахи мне не нравились, казались тошнотворными, сладковато-приторными.
Традиции питания, гигиены тела, воспитания и быта приводили порой в исступление, но, находясь в этом климате и в этих же условиях, я начинал понимать практическую необходимость многих процессов.

Вода в Афгане, как и в других жарких регионах - это жизнь. Там я первый раз узнал, что питьевая вода покупается и продается.
По религиозному закону и традициям людям там нельзя купаться без одежды. Я на себе испытал возможность обгореть на солнце.
Так же под одеждой носят оружие, а если ты раздет, да еще в реке - ты безоружен и это видно.
Конечно, есть и другие, неизвестные мне религиозные причины запретов.
Рыбу они не едят. В реке Аргандап рыбы было много наверно, потому что ее никто не ловил. Назвали ее «маринка» и по возможности ловили. Конечно же, без удочек. Способ был простой. Кто-то спускался к реке и давал миномету координаты чуть выше по течению. По реке стреляли парой беглых очередей, и оглушенная рыба вниз по течению плыла к нам. Иногда получали от командиров нагоняи, но это мелочи ведь они сами такие же пацаны, как и мы, разве чуть постарше были.
Были, да и сейчас есть там подземные реки– кяризы. Очень они много хлопот доставляли. Такая река течет под землей и представляет подземный тоннель в несколько километров длиной. Сверху в земле дырки от 1 до 5 метров в диаметре. Это вертикальный спуск в речной тоннель глубиной 6-8-10 метров. Вода там внутри 6-8 градусов тепла.
Так вот вылезут духи из такого кяриза, постреляют в нас, обратно прячутся, убегают и вылезают уже в другом месте или где-нибудь отсиживаются…
Наши ручные гранаты не могли причинить им особого вреда. Вода глушит силу взрыва, да и пока мы добежим до них или доедим они уже на безопасном расстоянии.
Лезть туда и преследовать их мы были как-то не готовы. В основном пытались подрывать и минировать выходы.
Ловушки в виде растяжек ставили и они, и мы (из гранаты почти полностью вытаскивается чека подвязывается к проволоке , которая ставится на растяжку, если кто-то задевает, чека выскакивает и врыв.) Такие растяжки ставились везде. На калитках во двор, в домах, под приманки где угодно и не только на гранаты, но и на мины и т. д.

Поэтому вырабатывался рефлекс, перед тем как зайти, куда либо ногой пробиваешь дверь настежь и ждешь секунд 6-7, нет взрыва, идешь дальше.
«Духи» не только ставили растяжки и другие тех. средства.
Были еще у них собаки, размером с большого дога с обрезанными ушами и хвостом. Прыгали или набрасывались из-за угла или с короткого расстояния спереди. Чтобы привлечь их внимание, раньше, чем они обратят его на тебя, надо было шумнуть чем-нибудь и быть готовым стрелять, если выскочат.
Вообще, как минимум, надо было ходить парами, чтобы прикрывать спину товарища.
***
В Афганистане я видел много разного оружия. Как будто со всего мира свозили его туда, как на помойку. От старого - даже старинного до новейшего. «Духи» использовали ружья, чуть ли не с кремневым поджигом. А вместо прицельных инноваций использовали обыкновенные нитки. Натягивая от начала ствола до места прицельной планки нитку, днем черную, а ночью белую и сводя при прицеливание ее в точку попадали в цель достаточно точно. Такие старые винтовки назывались БУР.
Также там много наших танков Т34 и разбитых, и действующих. Некоторые были закопаны в землю как огневая точка. Из одного такого танка мне удалось даже выстрелить 5 снарядов, но это уже под конец службы за 3 дня до ранения…
На пушке этого танка не было ударного механизма, и мы использовали пистолет. Трофейные пистолеты у нас водились всякие разные, от дамских маленьких, до здоровенных старинных. Особый отдел очень не приветствовал интерес к трофейной технике, но тайком пистолетики все-таки хранили. Правда, недолго, нет к нему патронов - и он не нужен.
Так вот, навели пушку куда-то в сторону «зеленки», через ствол вставили снаряд, закрыли затворником и через дырочку в замке стреляли в капсуль. Был дикий грохот, но снаряд улетал. Потом танкисты мне объяснили, что снаряды могли легко разорваться в стволе, но бог миловал… Именно этим способом «духи» пользовались часто обстреливая наши позиции РСами (реактивными снарядами ).
Когда я находился в башне танка Т34, то вспоминал фильмы про Великую Отечественную войну. Пытаясь представить, как можно было находиться в такой маленькой башне командиру танка и наводчику, как там вообще можно было ездить. Я ростом 186 см., сидел там впритирку на откидном стульчике ударяясь об торчащие углы всяких железяк, а вылезая из люка набил не одну шишку. Так там надо было не только ехать, но и вести стрельбу. Еще ведь и боезапас там же в башне. Вот это была для меня загадка.
И еще про оружие. У «духов» наши АК, но китайского производства, очень много. Винтовки М16 американские редко, но встречались. Один патрон я даже выстрелил из такой винтовки. Какие – то они необычные, кукольные что ли... До сих пор,
когда смотрю американские боевики, то удивляюсь, как они своим согражданам, которые служили в армии США и знают эти винтовки, могут показывать, что из нее можно стрелять из грязи и воды – это неправда. Эти винтовки очень капризные и требуют ухода.
В добавок, у них магазины меньше нашего АК и патроны большие и тяжелые.
А наш «Калашников» я сам использовал и в воде, и в грязи, и затвор ногой передергивал от грязи и перегрев . С винтовкой М16 воевать не пришлось, но, как говорил один великий, не верю, не убедили...
Религиозный аспект - одна из самых сложных проблем для понимания, сложнее, чем языковой барьер. Нужно осознать, что «они» просто верят в то, что тебе не понятно или даже чуждо. И каким-то образом научиться уважать их веру, их самих, их нравы и порядки. Это очень сложно, порой все попытки заходят в тупик по самым разным причинам.
Мы вели в Афганистане войну, очень жестокую войну. Поверьте, пройдет не один десяток лет, будут сняты грифы секретности, историки поднимут архивы, и тогда войны в Афганистане и Вьетнаме назовут самыми жестокими после мировых войн.
Сейчас еще многое не говорится в слух теми, кто воевал, мы щадим память о погибших, щадим матерей, жен, психику людей далеких от войны. Человек, прошедший ад, никому не пожелает пройти его дорогой. Сейчас многие научились спекулировать этой памятью, прячась от нее, когда им это выгодно и выпячивая, когда можно получить дивиденды. Спекуляция такими категориями как религия, память и вера приводит к очень жестоким и кровопролитным конфликтам…
Служа в Афгане, мы не были армией, объединенной религией. Большинство из нас не знало законов даже той религии, к которой принадлежали наши предки. Социализм и коммунизм были для многих и верой, и религией. Этот фактор тоже надо уважать и нельзя сбрасывать со счетов. Эта идеология была верой для поколения наших отцов и дедов. Сразу хочу отметить, что вера и религия, с моей точки зрения, не одно и тоже. Разница очень серьезная. Вера - внутренне приходящее смирение, а религия - насаждаемый культурный процесс. Глубоко верующий человек, проповедующий или исповедующий какой либо культ, верит в его суть, но при этом уважает и другие культуры. Религиозная толерантность – единственный разумный путь. Религиозный фанатизм, как правило, фабрикуется умелыми действиями извне и имеет под собой определенные цели...
Изучая некоторое время назад основы Корана, я обнаружил, что все основы и постулаты разных религий одинаковы и пропагандируют общечеловеческие ценности, только разными способами и словами. Разница лишь в символах. Хоть на самом деле не все так просто. Разбираться в этом сложнейшем вопросе оставим богословам. Мне довелось получить консультации по интересующим меня вопросам в одном медресе Санкт-Петербурга у умного, интеллигентного, культурного, глубоко верующего человека исповедующего ислам. У меня, христианина, и у него, мусульманина, не возникало антагонизма, нам было интересно общаться и узнавать новое. Полагаю, что отношения между людьми должны строиться на взаимном уважении культур, традиций, и жизненных устоев. Надо уметь не только слушать других людей, но и учиться их слышать.
****
Не все шло гладко в формировании поведения бойца ДШБ. Кольца эмоций нанизывались на невидимую нить очень жестко. Появилась звериная безжалостность к тем, кто против тебя. Это выражалось и в разговорной речи, и в поступках по отношению к мирным жителям, которых, по сути, там не было вообще. Все, от мала до велика, каким-то образом были связаны с «духами». Передавали информацию, кормили, складировали оружие или сами воевали по ночам.
Когда в тебя стреляют, твоя задача погасить огневую точку. Тем более, что это приказ, а он, как известно, не обсуждается.
В последнее время нередки судебные заседания, когда гражданские раздувают себе PR и судят бойцов, которые, выполняя приказ, кого-то убили. Приказ есть приказ и все тут. Есть, правда, еще возможность действовать по обстановке, но при этом выполнить приказ.
У милиции на «гражданке» есть время и средства проводить расследование, чье оружие использовалось, кто стрелял. У бойца таких возможностей нет, он уничтожает угрозу, а угрозой в зоне боевых действий может являться что угодно и кто угодно. Ребенок, бросающий тебе гранату в спину, он кто? Женщина, переносящая боеприпасы врагу, кто она? Они враги, и это очевидно. Так что с ними делать, отшлепать ремешком, пожурить, в суд на них подать?
А что прикажете делать с милой дамой, у которой на плече ровный синяк от приклада снайперской винтовки, которая даже в простом разговоре смотрит на тебя словно через прицел?
Война есть война, и любой, находящийся там, уже не мирный житель.
Партизанская война - это суровое испытание для обеих сторон. Смерть военнослужащего списывают на боевые… и это считается нормой, и его жизнь, значит, ничего не стоит, а если за каждого убитого «духа» в гражданской одежде судить солдата, много не навоюешь.
А «духи», вообще, почти все ходили в обычной гражданской одежде, маскироваться так значительно легче.
Журналистам, тем, которые жуткие правдолюбцы, я предлагаю взять автомат и поработать в деле. Кричать о пацифизме, конечно, для здоровья менее вредно, чем выполнять воинский долг и присягу. Невыполнение приказа - это трибунал.
Но не трибунал заставлял нас стирать в пыль кишлаки и уничтожать врага. Внутри нас появилось свирепое чувство неотмщенности за погибших пацанов, за боль, за угрозу жизни. Мы видели, что «духи» делали с пленными, знали, что то же будет и с нами, и поэтому носили гранаты в нагрудных карманах, чтобы не сдаться в плен. А выколотые глаза, отрезанные языки и многие другие формы глумления над такими же парнями как ты, поверьте, не способствали джентльменскому отношению к врагу.
Ты чувствоваал эту неотмщенность видя, спец.заправку у койки в палатке, думая о том, что вот он был, твой друг, и ты ел с ним из одного котелка, вместе вспоминали своих девчонок… Теперь парня нет, какой то … «дух» его убил, а мог и тебя или обоих. Конечно, невозможно постоянно жить только с мыслью о мести и ты учишься употреблять это блюдо холодным...
Но это страшный потенциал, который остается с тобой на всю жизнь.

Мне часто задавали вопрос, сколько я там убил людей. На войне уничтожают живую силу противника, уничтожают угрозу выполнению приказа, неважно, в каком виде эта угроза перед тобой предстанет. В милом и симпатичном или страшном и бородатом.
Но все это нормально для войны, а что было делать с этими приобретениями в мирной жизни…
Война, вроде бы, закончилась и, кажется, нет угрозы, все кругом братья, а чувство неотмщенности сидит в душе и разгорается каждый раз, когда видишь несправедливость.

У некоторых укрепилось стойкое мнение, что «афганцы» - это отморозки. Такой стереотип прогрессировал в конце девяностых. Он существовал на бытовом уровне, в средствах массовой информации, в кино, но телевидении.
Сейчас об этом стараются молчать, а из сериалов разные эпитеты аккуратно удаляют. В сериале «Улицы разбитых фонарей» Дукалис кричал такую фразу: «Не дергайся, стрелять буду! Я дурак, я в Афгане был!». Сейчас ее заменили на другую, а ведь суть-то правильная.
Ведь «дурак» это тот, который не понимает и не принимает законов непонятных его душе. Ведь 18 летний парень за короткий срок получает чудовищную эмоциональную стрессовую нагрузку. Без какой либо психологической подготовки к ней и без способов выхода из этого состояния. И если на войне рвут плоть со звериным оскалом, то в мирном обществе рвут душу в лохмотья, но с милой улыбкой.
Какие эмоции может испытывать человек, если ему будут постоянно говорить, что все что он и его товарищи делали, никому не нужно, неправильно и т.д.?
Ведь за это же самое сначала давали награды, называли защитниками, восхваляли.
Почему-то все резко забыли, что США собирались войти в Афганистан, и что допускать установку ракет на границе нашего государства СССР было не в наших интересах.
Ведь тогда была холодная война, и все жили по ее правилам и верили в то, что нам говорили.
Сейчас СССР нет, территория нашей страны уменьшилась, а угроза – наоборот, только возросла. Значит, был смысл в том, чтобы занять стратегическую территорию Афганистана? Не сложно видеть, что США сейчас, как и в семидесятые, наращивает свое военное присутствие вдоль наших границ. Грузия – проамериканская, Азербайджан – заигрывает со Штатами. Украина – движется в ту же сторону. В целом, влияние США на сопредельных с ними территориях усиливается. И это не паранойя – это действительность.
Предположим, вам предлагают отдать кошелек. Предположим, вам предлагают то же самое, но под дулом пистолета. Ваши ощущения и действия будут разными.

Мы верили в то, что свою страну надо защищать. Теперь эта идея трансформировалась в другую - в идею продать страну. Тогда мы не хотели всей страной, чтобы ракета до Москвы летела 1 – 2 минуты и не допускали этого, а теперь для этого могут быть созданы реальные условия…
Да Афганская война вряд ли войдет в учебники для изучения тактики и стратегии боевых операций. Эта война имела оккупационный характер, как и война во Вьетнаме.
Нам говорили, что мы помогаем защищать интересы социалистически ориентированных представителей страны по их просьбе. Что мы выполняем свой интернациональный долг. Рассказывали, что Афганистан один из первых признал РСФСР после революции, что теперь наша очередь помочь товарищам, в такой интерпретации это все подавалось…

За все десять лет войны, наверно, не было не одной фронтовой операции, войска занимались отловом банд и насаждением и идеологии.
Хотя дворец Амина взяли, как надо, и десантную выброску произвели массированно и быстро.
Конечно, ушли мы оттуда много чего не доделав: социализм не построили, территорию не отвоевали.
Ну, оружием перед США погремели, правда, дорогой ценой…
Как испытательный полигон для армии использовали – хотя нужны ли такие «тренировки»...
Было много публикаций о вывозе золота и других ценностей, о наркоте в цинковых гробах, о драгоценных камешках и т. д. Но это все вопросы для компетентных органов.
Пока не дано определение категории этой войны, не понятно, кто за это должен отвечать. С кого, может быть, и посмертно надо снять все звания и титулы, а, может при, случае и у кремлевской стены покопаться.
А пока не найдены корни зла, надо относится к нашей истории с уважением и достойно отдавать долг простым бойцам, которые выполняли свою работу не думая о личных интригах и выгодах.
Давайте откроем правду не политическую, а человеческую, где тысячи не отмщенных смертей, материнских слез, не созданных семей, не родившихся детей.
Это не единица, это целые семьи и фамилии, стертые с лица земли, не получившие своего продолжения. Погибшие парни ведь были генофондом страны – здоровые, сильные, молодые мужчины. Вся страна, не важно, под каким гербом и флагом, живет войной уже 25 лет и даже больше.
А все вокруг делают вид, что ничего не происходит.
***
Служба шла, пополнялся навыками и опытом мой военный багаж. Мой авторитет рос и среди солдат и у отцов–командиров. Хотя это был еще совсем не авторитет, а формирование мнения о моих личностных качествах у окружающих.
В одном из горных рейдов мы прочесывали ущелье. Рейд был так себе, ничего особенного. «Духи» постреливали, но не очень агрессивно. К тому времени у нас ротным стал старший лейтенант Харченко - очень толковый мужик.
(Я не могу здесь не упомянуть его фамилию. К сожалению, не помню его имени. С ним я работал радистом, при нем потери в роте были минимальными, и рота была лучшая, и нам давали самую сложную работу, и мы ее выполняли с минимум убитых и раненых. Это был командир от бога. Ушел в Союз он капитаном. Если жив, дай бог ему здоровья).
Так вот, то ли при минном обстреле, то ли пулей так задело, а я в запарке не почувствовал (в горах там всюду острые камни, осколки самих камней, ползать на животе не удобно)…

В общем, когда мы уже почти выходили из ущелья, я обнаружил что у меня бок в крови и хочется пить (то, что пить это не удивляло – жара). По ущелью текла речушка – большой ручей. Я смыл кровь, думая, что умудрился поцарапаться. Но там оказалось две маленьких ранки в коже – видимо, что-то пролетело насквозь. В одежде тоже были две маленькие дырочки. Я все промыл, запихнул под тельник тампон из мед.пакета, даже не привязывая, решив, что все само заживет.
На гражданке все ранки и порезы заживали в момент. Я напился воды из ручья – просто лег, почти в сам ручей и пил пока влезало. Но тут прибежал боец из замыкающий группы и сказал, что видели «духов». Мы растянулись цепью по ущелью. Я пошел как раз по ручью... Метрах в сорока вверх по течению от того места, где я пил, благополучно лежал мертвый и уже начинавший разлагаться ишак.
Тогда я подумал, вот зараза, разлегся здесь, и на всякий случай бросил во флягу двойную порцию хлорных таблеток и попробовал это выпить. Сделав два глотка и отплевываясь от хлорки подумал, что ничего хуже, чем пить эту хлорку нет...
После возвращения в бригаду я стал чувствовать себя неважно. Ранка начала гноиться и не заживала. А еще через некоторое время начали желтеть глаза и появляться другие симптомы желтухи. На это, правда визуально мало кто обращает внимание, а вялость поведения компенсируется окриками, но я попался на глаза батальонному санинструктору-прапорщику и он меня послал в госпиталь.
Естественно, я пошел пешком. Нужно было из бригады идти туда километра три. По дороге встретил бойца своего призыва. Он сказал, что прилетели из Союза еще пацаны, с которыми я был вместе в Фергане в учебке. Вообще, я должен был служить в Кабуле в 350 ПДП или в другой части ВДВ, но так распорядилась судьба, и я служил в ДШБ.
Так что я изведал, что такое десантура вдоль, поперек и еще по диагонали.
Как я оказался в ДШБ, опишу отдельно.
Узнав, что прилетели наши ребята, я пошел на пересылку (пересыльный пункт для отправки в другие части.) Они ждали, кто вертолета, кто машины, чтобы добраться на точки. Пацаны, увидев меня, обрадовались, наверно, думая, что я им расскажу чего-нибудь радостное. Мой же рассказ развеял все их иллюзии и поверг, в уныние, хотя они все равно хорохорились и все время повторяли: «Ведь мы же десантники!».

Я к этому времени в Афгане прослужил совсем немного, но излагать информацию лозунгами уже разучился. Потом уже, после службы, некоторые из них рассказывали, что после того как я ушел, они долго обсуждали и не могли понять, в чем я изменился и, что могло произойти здесь со мной за такой короткий срок за пару месяцев. Вскоре они сами станут такими же, война ведь брат, война…
Придя в госпиталь, записался у медсестры и сел на улице ждать врача. Мне с каждой минутой, от чего-то становилось все хуже и хуже. Когда подошел врач, я встал, что бы подойти к нему и тут же рухнул без сознания.
Очнулся я в реанимации уже на следующий день. Лежал весь в капельницах, чистенький, на чистом белье - красота. Пытался что-нибудь вспомнить, но кроме того что сам пришел в госпиталь не вспомнил ничего.
Госпиталь - это отдельная военная часть. По модульному типу построены бараки. В них проводились операции и другие мед.действия. В некоторых были палаты для солдат и офицеров, выздоравливающие жили в армейских палатках.
Инфекционное отделение тоже находилось в модуле, туда меня и перевели часов через пять, после того как я очнулся. В боевых госпиталях, делается все быстро, без церемоний. Тогда я еще не знал, что в этом же госпитале всего лишь через год с небольшим будут бороться за мою жизнь хирурги.. и победят. Только благодаря их профессионализму и нечеловеческому труду, я сейчас живу и пишу эту книгу…
Лежал в общей палате среди таких же желтых как я, лечащий врач мне сообщил, что меня можно поздравить с наличием полного «афганского букета»: желтуха, малярия, паратиф какого-то вида, энтероколит и загнившая ранка (это в довесок от благодарного афганского народа). И все это в одном флаконе, как сейчас модно говорить.
Уколы какие то делали и таблетки давали, но основным лекарством была глюкоза, обычная в виде сахарной пудры. Хранилась она в больших бочках и ее потребляли и в сухом виде и разводя с водой. Это был сладкий, уже забытый вкус. Через неделю меня назвали в списке тех, кто будет отправлен на лечение в союз на 20 дней. Я этому очень обрадовался т.к. вдруг затеплилась надежда, что, может, назад не вернут и оставят служить в Союзе. Такие прецеденты уже были.
Я могу спокойно об этом говорить, так как в малодушии меня вряд ли кто упрекнет, а домой или в Союз к покою и сытой жизни хотелось всем молодым бойцам.
Это позже, когда входишь во вкус происходящего, решаешь для себя, что тебе дальше делать. Но меня сразу успокоили, сказав, что ребят из десантуры всех возвращают обратно из-за нехватки специалистов.
Тогда начали обсуждать две угрозы которые входят в категорию «дембелькоса» (то есть то, что угрожает демобилизации).
Первая угроза, это взлет из Кандагарского аэродрома (кстати он находился не очень далеко от госпиталя.) «Духи» очень любили подсекать самолеты на взлете, (делали они это либо из «стингера», либо из «стрелы» или «иглы», уже не помню). Поэтому транспортники взлетали очень круто и также садились, отстреливая тепловые ракеты. Ну, а вторая, как уже понятно это посадка обратно. Но все это выглядело не убедительно на фоне 20 дней в Союзе.
За первые месяцы в Афгане я был перегружен новой, постоянно обрушивающейся на меня информацией. Теперь появилась возможность анализировать и рассуждать.

Жизнь в госпитале, как и везде в армии, имеет свою структуру взаимоотношений среди солдат разных родов войск. К десантуре было не то что бы уважение, ее боялись, хотя, собравшись по несколько человек, не пропускали возможности огрызнутся на одного десантника. Особенно доставалось от старослужащих других родов войск. Сейчас это наверно смешно, но тогда претензии представителей одного рода войск другому, имели ярко выраженные формы и среди солдат, и среди офицеров, что приводило порой к очень серьезным стычкам. Сейчас вспоминаю об этом с улыбкой, твердо зная, что десантура все равно лучше и сильнее всех.
Город Карши. Узбекистан. Туда нас доставили самолетом из Кандагара. Городок небольшой, хотя, может, я мерил ленинградскими мерками. Там были и высотные дома, и «хрущевки», и частный сектор в один этаж на одну или две семьи.
Госпиталь был огорожен забором метра три, но это не сильно препятствовало нашим походам в город... Конечно же, нас пытались отлавливать разными способами. Ведь здесь была дисциплина – Союз… Нас эти попытки со стороны администрации госпиталя только раззадоривали. До этого они никогда не общались, как они говорили, с «контингентом».

Теперь я понимаю, что они все-таки нас жалели или снисходительно к нам относились, так как пятьдесят солдат привести к порядку, мне кажется, не очень сложно. А тогда нашей наглости и смекалке удивлялись многие, а мы решали свои задачи...
В город вышли в первую ночь, так как были в госпитальном, и патруль видел нас за версту. Нужна была гражданская одежда, и мы нашли выход, на тот момент, как нам представлялось, самый оптимальный. Узбеки да и вообще все восточные люди ведут хозяйство у себя во дворике. Там едят, сушат белье, оставляют обувь, так как в дом в обуви не заходят. Вот на это и были нацелены наши ночные вылазки.
Мы ночами выходили и с веревок, где сушилось белье, подбирали себе что-нибудь по размеру. На утро, уже в гражданке уходили в город.
В госпитале нам постоянно устраивали «шмон» изымали одежду и сжигали.
А ночью мы снова шли на промысел.
Была одна существенная проблема, вся одежда имела маленький рост и размер. Мы же наоборот, отъедались с каждым днем и набирали вес. Обувь по размеру найти было вообще нереально. Поэтому по городу бродили и в одиночку и группами, коротко стриженные парни, в одежде на два-три размера меньше, чем надо и в «сандалиях», где пятка шла просто по земле. Нас это совсем не расстраивало, а среди местного населения, видимо вызывало неоднозначные чувства.
Для нас после Афгана, это была просто игра. Мы знали, что наказать нас практически нельзя. А на увещания здешних тем более пехотных тыловых офицеров, мы откровенно плевали…
В самом начале помимо одежды нужно было раздобыть еще и денег. Для этого звонили родным, чтобы те выслали перевод. Я сейчас со смехом вспоминаю эти похождения новоиспеченных «детей лейтенанта Шмидта». В такой одежде и в таком виде ночью, на почту, на переговорный пункт в центре города, приходят пять человек и говорят, что им нужно связаться с разными городами, и денег у них нет. И надо получить перевод при этом, не имея не одного документа…
Нужно учитывать, что это государственное учреждение, времена СССР, где все по инструкции делалось. Не знаю, что возымело действие, может жалость, может еще что-то, но мы получили возможность поговорить с родителями и уже знали, что через три-четыре дня будут переводы.
Основной вопрос с деньгами мы решили, но положение дел на тот момент, нас не устраивало. Надо было ждать три или четыре дня, а вокруг столько всего вкусного. Просить, конечно же, мы не умели, да и стыдно было. Выкручивались, как могли, выглядело это приблизительно так... Подходили к человеку (причем специально не выбирали) и докладывали ему информацию, что нам нужно от него 1 рубль и копеек 50 .

Кто-то разговаривал с нами, пытаясь узнать, как мы попали в столь затруднительную ситуацию, кто-то давал без лишних вопросов, несколько раз нарывались на администрацию госпиталя, но, вообще, все обошлось нормально и еще до прихода переводов, мы не сидели на армейском пайке.
Научились разговаривать по дружески с торговцами на рынке. Я сейчас понимаю, как не называй попрошайничество, оно таковым и остается… Но если бы нам в тот момент кто-то сказал, что мы просим милостыню или побираемся, ох он бы нас расстроил и в конце концов пришлось бы его побить.
Поэтому я и писал в самом начале, что попрошайничество под видом военных калек - это театр и игра на чувствах обывателя. Боец не умеет просить – он добывает. Я не думаю, что это кому-то внушало уважение, но все равно, мы для себя считали именно так. А иногда нас приглашали в чайные или шашлычные, когда мы проходили мимо.
«Солдатики, давай вас угощу!» – говорили они.
Мы, конечно, по началу отнекивались, мол, мы не солдаты. Ведь на нас «гражданка». Но они рассказывали, что у них в Афгане тоже у кого племянник, у кого другие родственники и по закону Аллаха они должны сделать что-то бескорыстно и тогда его родственнику будет хорошо.
Ну, как тут возразишь, когда всем хорошо, хотя мы и не верили в эти религиозные подоплеки, а делили всех на хороших и плохих на черное и белое.
Сейчас, вспоминая все это, и многое другое мне ни капельки не стыдно за наши поступки и улыбка у меня добрая, честная и открытая.
Спасибо всем тем, кто помогал нам тогда и снисходительно относился к нашим проделкам. И пусть на нас не обижаются и простят нас за те неудобства, которые были связаны с нашим пребыванием в госпитале города Карши.
Но так как гражданскую одежду у нас все время изымали, а местные жители близлежащих домов перестали оставлять ее на улице без присмотра, нам приходилось все время менять вводные по добыче одежды. Слухи о нас распространились очень быстро. И приходилось даже по балконам лазить на пятый этаж.
Начали приходить переводы от родителей. Нам стали предлагать поездки на продуктовые базы, чтобы чем-то занять. Мы, конечно же, соглашались. Не знаю, принесли ли мы там хоть какую-то пользу, но отъедались мы там по взрослому. Поначалу, как дикие, пытались незаметно проковыряв дырки в банках с соком, пить содержимое, но, поняв что скрывать нет смысла, брали в открытую. Столовую при госпитале я посетил, наверно, раз пять и то в самом начале. Так вот, проболтавшись, кто-где, целый день, собирались вечером по комнатами, снова ели, сложив в «общак» то, что каждый принес. Чай кипятили в трех литровых банках самодельными кипятильниками, сделанными из лезвий бритвы.
Ночью ходили на прогулку за арбузами. Естественно, арбузы мы не покупали и не брали на бахче. Мы раздобыли штык-нож и первый раз, когда пошли за арбузами, то вскрыли металлическую сетку где они лежали. Прибежавший сторож сказал: «Зачем портили сетку, там крышка открывается!».
И в дальнейшим мы уже честно брали пять арбузов, открывая крышку и не портя сетку.
В такой обстановке мы быстро поправлялись, набирали вес, нагуливали румянец и через двадцать дней мы все выглядели как с курорта и наша форма которую нам выдали перед самой отправкой обратно в Афган уже сидела в облипочку.
В Кандагар я летел через Баграм (Баграмская пересылка) ….